Офф: до этого момента слабо представляла себе молодую Алимму… твоими стараниями, посмотрим, какой была)
Алимма, а в толпе среди людей оказалась именно она, скрестила на груди руки и всмотрелась чуть пристальнее в ответ, слушая его музыку и перебирая мысли…  Мысли отнюдь не веселые.
Молодой некромантке едва исполнилось чуть больше двухсот лет от роду. И впервые за две сотни лет произошла размолвка с Мастером… настолько крупная, что торопливо выйдя на улицы Праги, Алимма сменила свой чинный шаг почти на бег, унося в сердце растревоженную княжескую гордость и жгучую ревнивую обиду ученицы, отвергнутой своим учителем. И это сразу по приезде в Прагу… Увы, но всё на этих улицах напоминало ей о нём. Анхесенпаатон с такой теплотой рассказывал о мощёных улицах, с такой сердечной тишиной отзывался о местных кладбищах, с таким почтением отзывался о доме клана и семьи, что сердце Праги тронуло сердце Алиммы ещё до приезда сюда. Может быть, оттого тёмные стены домов – глядели на неё с немым укором, полного невыразимого достоинства. Кадаверциан чувствовала этот «взгляд», бежала от него, и незаметно для себя покинула знакомый ей квартал, медленно, но верно, соединяясь с сердцем Праги…
Прилегающие улицы кипели и гудели, светились разноцветными огнями и равномерно стекались к одной большой городской площади с помостом, где пробовали свои силы менестрели. Живя столько времени почти отшельницей, княжна (а до княгини она тогда еще не доросла), с недоумением осматривалась по сторонам, пытаясь понять, что пробудило к жизни обычно пустеющие к ночи улицы.
«Здесь сегодня какой-нибудь праздник?» В любое другое время она вновь искала бы тишины, покоя, уединения… Но сейчас ей хотелось забыться. Затоптать обиду-терновник. Выкорчевать его корни. Забыть и не думать об этом хотя бы только в нынешнюю ночь. И делать это среди людей оказалось неожиданно легче, чем в том углу средневековой Праги, где предметы уже не отбрасывают тени.
Вот – там сменились «действующие лица». Одного исполнителя сменил другой, и толпа замерла. Алимма замерла тоже, потому что пел… Нет, она не могла ошибиться. Пел Тхорнисх. Напряжённый взгляд серых глаз остановился на нём, и, кажется, окружение перестало существовать… Не от любви с первого взгляда. Удивление в выражении легкой, чуть приподнявшейся брови. Осторожные бесшумные шаги. Шелест по мостовой малахитового длинного платья с широким поясом, расшитым золотой нитью, и клиновидным вырезом… И роскошная коса длинных черных волос, словно змея через плечо перекинута... Такую картинку увидел бы он, посмотри киндрэт в её сторону. И ведь посмотрел.
Алимма скрестила на груди руки и всмотрелась чуть пристальнее в ответ. Можно было просто уйти, однако… Взыграла ли снова обида на Мастера, вспомнила ли некромантка, зачем пришла, - уже не имело значения… Потому что в следующее мгновение уголки её губ дрогнули и раскрылись в улыбке вполне конкретному адресату. Княжна собиралась вспомнить, как она танцевала.
Звонкий хлопок приподнятых тонко рук. Плавный наклон головы – только первый шаг. Люди послушно подались в стороны, образуя небольшой круг, и в такт льющейся музыке плавно потекли незамысловатые движения. Старомодно. Но киндрэт всегда танцевали изящнее людей. Старомодно. Но столько очарования проскальзывало в движениях рук. Старомодно. Но завораживающе для людей. Для этого не нужно быть Фэриартос.
Бледные пальцы точным движением выхватили цветок из чьей-то корзинки… и сегодня люди не возражали. Зачем?..  Скромный цветок упал к ногам менестреля как нельзя вовремя: когда он закончил петь и Алимма поклонилась. Зачем, почему она так поступила – сказать не могла. Наверно, не вынесли чувства, слишком давно и «надежно», казалось бы, запертые внутри. И следующим порывом было просто уйти с этой площади... дальше от помоста, совершить еще какое-нибудь сумасбродство, чтобы забыть и не помнить. Не помнить. Забыть.

Она собиралась уйти, не оборачиваясь, отмечая острым слухом лишь то, что мелодия изменилась, и думая, что здесь её больше ничто не держит. Однако киндрэт превзошел все ожидания… Хотя какие они могли быть? Случайно встретились, случайно разошлись, обменявшись маленькими некрофагами – каждый в своей голове, и, казалось бы, всё. Но при первых, еще не до конца понятных ей самой словах, Алимма остановилась и обернулась, полоснув выражением острой, далеко не каменной боли. Конечно, тут же отвела глаза и максимально быстрым шагом устремилась к краю площади, норовя скрыться в тенях стен неподалеку от «костра». Неофит, наверное, мог ощутить, что её присутствие не пропало.
В тенях она остановилась. Пальцы сжимали ткань приподнятого подола платья с такой силой, что немного, совсем немного, и она разорвется. Выражение болезненного напряжения, не исчезающее всё то время, пока пел этот странный новоявленный менестрель, посмертной маской застыло на её лице.
Тхорнисх не знал, не мог знать того, что произошло сегодня вечером. И Алимма вновь и вновь перекатывала в памяти слова сегодняшней размолвки, где сплелось воедино всё. Её понимание прочной болезненной связи с Мастером, без которого она ничто. Её глубокие чувства к нему и претящая гордость. Её желание быть его достойной, быть Кадаверциан, и его замечание, брошенное вскользь, что она не Кадаверциан сейчас, и не станет ею, пока не пройдет Путь Смерти (прибавив обидное и больно задевшее: «если вообще его пройдёт»). Для княжеских кровей Алиммы этого оказалось достаточно, чтобы вспылить. Она понимала слабость и силу выбранного призвания. Понимала, что сейчас больше обуза клану, потому что нуждается в постоянной защите, пока не вырастет хотя бы до уровня мастера. Смирялась с этим и проглатывала этот факт, сознавая, что отчасти находится в уникальном положении, потому что целителя у клана нет… Целителя тяжело вырастить ещё и потому, что он почти беззащитен, работая только на близком контакте, в первые несколько столетий своей жизни. В условиях войны с Лудэр это было особенно сложно… Возможно, поэтому Мастер плотно растил Алимму под крылом вдали от основного клана, время от времени наведываясь к Мэтру вместе с птенцом или оставляя её там, где мог быть за нее спокойным. До этого момента он никогда не позволял себе озвучить этот факт, и, быть может, пожалел о своих словах, но Алимма этого не узнала, потому что дальше… Закрывая глаза, она видела лишь обрывки ссоры: внешне спокойное выражение его лица и глаз; колкие жесткие слова, что возьмёт в ученики другого; острые, как края разбитого стекла, обвинения в том, что, может быть, тогда вообще не стоило никого обращать и заявлять в присутствии свидетелей о том, что она, Алимма, принадлежит ему?..
Ощущение того, что Мастер отрекся от неё, тоскливо заныло в подреберье… «Меня, я знаю точно, сотворили из твоего ребра. И тихо ноет теперь то место…» Ныло не тихо. Громко. В голос. Как если бы вонзили нож в свежую, только что полученную рану и со вкусом провернули несколько раз внутри. И снова ударили. Болью. И тоской…
- И моя ли в том вина? Если б только ты, княжна, улыбнулась благосклонно… - губы  помимо воли вышептали только что услышанный текст, некромантка в бессилии оперлась рукой о каменную стену. Она бы у ног легла. Псиной. Бетайласом… Не всколыхни он столь глубокий омут со всеми оказавшимися вдруг на поверхности чертями. «Я могу без тебя. Меня не нужно защищать. Я могу без тебя. И я буду».
С последней услышанной нотой надломленные плечи княжны распрямились. Взгляд поймал «беглеца»-менестреля с помоста, и почти с удовлетворением отметилось что идет он практически в эту сторону. К ней.
Алимма вернула маску каменного спокойствия на лицо за секунду до того, как объявиться рядом с Вальдером, присаживаясь рядом и всё ещё не касаясь его.
- И что сия аллегория означает? – напряженность внутреннего состояния выдало только одно – резковатая усмешка в уголках губ. – Приглашение на кладбище? Предложение вина? Объяснение в «любви с первого взгляда»? - Кадаверциан обняла колени, на мгновение засмотревшись в огонь. – Ночью всё не так, как кажется. Менестрель.

Отредактировано Алимма Кадаверциан (2012-04-20 14:51:36)

Княжна продолжала смотреть на огонь, схватывая движения Вальдера боковым зрением и размышляя… практически вслух. «И не боится совсем. Сколько ж лет тебе, неофит? Без году неделя?» Разница в возрасте ощущалась как… да просто – ощущалась, и Алимме было этого достаточно, чтобы понять, что она старше лет приблизительно на 100-150. И тем не менее. Сидит – и не боится, смеется, еще и скалозубничает помаленьку: во всяком случае, за словом в карман не полез, вон, какой интерес вспыхнул. С ехидничаньем вместе.
«Проучить тебя, что ли?» - Серые глаза внимательно разглядывали его ближайшую пару секунд. Прислушавшись к себе, Алимма поняла только одно: не хочется. Пользоваться своими силами, которые сегодня казались почти ненавистными, потому что и они подарены учителем, а не принадлежат ей изначально. Так же неторопливо, как повернулась к нему, девушка плавно вернулась к созерцанию костерка у своих ног.
- С того, что ты не простой человек. – Именовать его еще как-то Алимма не стала, и без того понятен тонкий намёк на природу киндрэт. А люди порой имеют слишком любопытный слух, чтобы услышать что-то даже в такой безобидной беседе, как это. - И до этого менестрелей вроде тебя мне видеть не приходилось.
«И Прагу видеть не приходилось».
Кадаверциан, наконец, обратила чуть больше внимания на окружающий мир. Она была права только в одном: эта ночь была не похожа ни на что… кроме далеких, припоминаемых её языческой душой праздников на Руси, в ночь летнего солнцестояния… Чувствовалось что-то невыразимо общее между ними, и всё-таки подобных праздников княжна не знала. Христианская Византия держала её в стороне от культуры Руси… Строгая рука Мастера – умело заставляла отворачиваться и «не замечать» ни человеческих праздников, ни человеческого календаря с тех самых пор, как Алимма стала той, кем стала.
Впрочем, празднества – имеют нечто общее во всех уголках мира. Только этот – оказался похож на уголок её бунтующей души.
Вокруг сновал народ, с помоста радостно раздавалась песня очередного исполнителя. Потрескивали огни и факелы. Голоса, шаги, песни, пляски – всё это многократно отражалось от стен близлежащих домов и разноголосым эхом затягивалось в улочки. Улочки растворялись в тенях, но тени на редкость – не безмолвствовали… Каждая обладала как минимум десятком оттенков и голосов.
- Что они празднуют? – не нашла ничего лучше, чем спросить у своего соседа Алимма. Он, в отличие от неё, ещё не настолько оторвался от всего земного и не пропитался влажностью стен монастырей, запахом горящих свечей и сургуча, дорожной пылью вечных переездов с одного места на другое и темнотой… Той, что наваливается, когда сидишь за книгой, подсвечивая зеленоватой магией страницы, в одиночестве и покое…

Хуже… лучше… Кадаверциан оказалась вне этих понятий, поскольку эти категории вот уже двести лет применяла для оценивания собственных успехов исключительно внутри клана. Остальных – она просто не оценивала… В голову не приходило ничего иного, кроме слов, всё-таки вдолбленных Мастером. «Смерть – это сила. Единственная в своем роде, перед которой все равны. Она способна призвать к себе и старейшего из ныне живущих киндрэт, и неофита, чей возраст не превышает нескольких годов. И «сильным мира сего» - Асиманам или Тхорнисх, или кровным врагам нашим – отнюдь не хочется этого признавать. Клан Кадаверциан не любят, Алимма. Ты должна понимать это и научиться учитывать при общении с другими…»
Жесткой усмешкой чуть дернулся уголок губ.
Снова это «должна»! Ни уроки, ни заповеди мастера не шли сегодня впрок, и нарушить их то и дело подстрекало сильнейшее чувство обиды на своего учителя. Прав он или нет – хватит её опекать. Она способна постоять за себя сама, и обойтись при этом без его советов… И она Кадаверциан, черт возьми!
Алимма и не подозревала, что умеет так злиться и совсем не умеет – тормозить это чувство в груди. Возможно, оттого, что именно мастер был тому причиной. Колдунья отвела взгляд от собеседника, продолжая краем уха слушать его речи. Не так уж опасен неофит, любезно разливающийся песней на её вопрос. И хотя ее неоднократно убеждали, что мастер прав, мастер – всегда прав, сейчас больше всего на свете княжне хотелось доказать обратное.
«Праздник весеннего сева»… В памяти разом всколыхнулась древнейшее египетское празднование «воскресения Осириса», знаменовавшее пробуждение к жизни всех сил природы. Крылатая богиня, титулованная «Прекрасной», «великой чарами», «первой среди богов», собрала останки тела разрубленного мужа своего… и это менестрель назвал – «ковырянием в грязи»?.. Впрочем, нет. Тхорнисх говорил о другом. Египет, данный глазами мастера, похоже, совсем застил для неё родную Русь, которую ещё выдавал акцент, так и не растворившийся полностью ни в звуках её голоса, ни в звучании речей. После путешествия «домой» - он слышался куда яснее и явственнее, чем старинный, поросший временем, голос христианской Византии.
«Воскрешение и смерть – жизнь из смерти и жизнь после смерти. Вот, что они празднуют…» - хотела сказать бы в ответ, но не стала, с удивлением подмечая в себе желание увидеть этот праздник жизни и смерти ближе… прикоснуться к тому, от чего так долго оказалась отлучена, - переменчивой, перетекающей грани перехода одного в другое… Сродни проходу в мир Смерти, который на этот раз можно открыть самой, не дожидаясь ни руки, ни наставлений мастера. Вопрос Вальдера лишь подхлестнул – напоминанием о собственных корнях. Тех самых – от которых пришлось отречься, став Кадаверциан.
- Славянка, - лаконично обронила в ответ Алимма, сориентировав неофита в пространстве… Если он имел представление о народах и княжествах земли русской. – Недавно из Московии… - неопределенная, было, пауза завершилась неожиданно точным определением. – Вчера. Мастер рассказывал про Прагу.
Помянув в очередной раз мастера, на этот раз не мысленно, а вслух, княжна невольно сдвинула брови, сердясь на себя за то, что никак не могла выбросить его из головы. Быть может, неофит поможет? Эта мысль пришла в голову уже после того, как с языка сорвалось:
- Покажешь? – молодая колдунья с неожиданной заинтересованностью повернулась к Вальдеру. – Я в первый раз здесь. – В следующую секунду ближайшая к менестрелю рука бесстрашно раскрылась ладонью вверх, и целительница назвала своё имя. – Алимма.

Врес. Врес. Что за имя такое? Хлесткое, словно серпом срезали колос. От мимолетного прикосновения к ладони, которого любая другая не заметила бы, Алимму бросило в дрожь. К ней никто… почти никто не прикасался просто так, помимо Мастера и братьев и сестер. Последних было особенно немного… Некромантка резко отдернула руку, пряча в широкий рукав, словно и не она ее предлагала мгновение назад, но менестреля это не смутило. Женщина поежилась - от жара костра, который не мог согреть её, и даже для себя неожиданно вдруг обнаружила свою ладонь в ладони неофита. Прикосновение вечерней прохладой  прокатилось по коже и замерло… Настороженно, но вряд ли неприятно.
Перспектива отойти подальше от людей, минуя толпу, шум, суету сует пришлась по сердцу вместе с Прагой. Алимма молчала, смотрела и слушала, и, кажется, в этот раз, совсем не тяготилась разговорчивостью собеседника. Прага плотнее прижималась к сердцу. Звонче отзывалась эхом шагов. Оседала пылью на пальцах и бледной коже, золотясь в скудном свете звёзд и отблесках костров. Прага теснила узкими улочками между каменных стен и словно гнала, гнала куда-то, как сердце гонит кровь. Две одинокие частицы находились в этом потоке… и в то же время мыслили себя как будто отдельно от него. Прага завораживала… Она даже молчала по-особому, и ее молчание было красноречивее всяких слов.
Алимма не сразу поняла, что и Врес в какой-то момент замолчал… И за всё время прогулки она ни разу не вспомнила о Мастере. Неофит помогал. Он был её лекарством в эту ночь. Молодая женщина запрокинула голову, глядя вверх, на край крыш, и невольно подумала: какой, должно быть, вид открывается оттуда…
- Пиво? – в безмятежном голосе мелькнуло легкое удивление. Даже пробовать подобного напитка Алимме до сих пор не приходилось… Только вино: старое, выдержанное, монастырское, красное, тёмное, сладкое, от которого веяло сыростью подземелий и роскошью византийского двора, которое неосознанно связывалось целительницей с глубокими родовыми корнями. А о них так хотелось забыть сегодня. – Никогда не пробовала ничего подобного.
Бледная ладонь вновь утонула в тенях, прикасаясь к холодному старому камню, о котором через 50 лет уже вряд ли кто вспомнит… 1420-й год разрушит это место, сравняет его с землей. И люди снова не будут видеть в этом козней киндрэт… Им и не нужно видеть. Им удобно быть слепыми, живя в своих крохотных мирках… Впрочем, не в таком ли мире последние почти две сотни лет жила Алимма?
- Похоже на мои монастыри, - пальцы некромантки чуть приласкали каменную кладку. – Тишина. Прохлада. Покой и крепость. Холод, который нечем утолить. Свеча, перо и свиток. И капли сургуча на пальцах. Сто лет сидишь за стеной, мечтая выбраться. Много это или мало?
Взгляд серых глаз княжны немного потеплел и оживился. Она делилась словами, переполнившими чашу её терпения… живой мыслью, вне заготовленных, привычно этикетных монологов… глубокими чувствами, которые, казалось бы, странно найти за светлой стороной лица-луны… Однако не одной ею было сказано: луна всегда имеет обратную сторону, которую никогда не видишь с того места, где находишься.
Алимма хотела выбраться за пределы своих стен сегодня. И холодная, казалось бы, луна медленно поворачивалась другой стороной: непознанной и непонятной. Даже ей.
- Я хочу попробовать, - уверенно согласилась она, обернувшись к Вресу. – Хочу узнать Прагу на вкус. «Ощутить её в своих руках. Услышать сердце и понять…» Мастер почти закрался в мысли снова, но целительница пресекла её течение, направляя в другое русло. То, которое стояло рядом с ней сейчас в облике невнятного юноши-менестреля-Тхорнисх. Если это Прага делала возможным невозможное, она хотела это попробовать.
- Пойдём, - на губах мелькнула первая улыбка, делающая Алимму больше похожей на женщину, чем на бесстрастную некромантку. Улыбка не больше секунды, но она была. – И потом покажешь мне Прагу с высоты? - Кадаверциан указала вверх, на крыши, озвучивая то, что Врес не решился ей предложить. Хотя о последнем она не знала и не могла знать. – Оттуда.

Все оговорки молодого неофита были восприняты спокойно… Даже более, чем спокойно. Княжна тактично сделала вид, что их не замечает. Не замечает не его, а именно «их»… в то время как он вливал в её уши целый ворох сведений, представляющих определенный интерес… Тхорнисх, которому не нравится война? Мастер, который требует, чтобы «учился» быстрее? Чему? Чему могут выучиться Тхорнисх кроме войны из разрушений? Когда-нибудь потом она поинтересуется об этих странностях. Со временем обозначатся места и роли в кланах, но судьба долго будет беречь и отдалять от них обоих новую встречу. А пока…
Молодой неофит, родившийся если не вчерашней ночью, то совсем не так давно, как Алимма, стоял напротив некромантки и разливался соловьем… впрочем, нет. Менестрелем. Кадаверциан никак не могла взять в толк, что и почему… Сведения из уст собственного мастера разительно отличались от всего того, что происходило здесь и сейчас. Врес был похож на других Тхорнисх, более древних, почти «исчезнувших» с лица земли задолго до рождения Алиммы. «Или просто слишком молод, чтобы позабыть о хороших сторонах человеческой природы».
Последнее объяснение вполне устраивало Кадаверциан, и гордая сдержанность великокняжеских кровей и тщательно скрываемое снисхождение к тем кто ниже (по праву ли рождения или просто потому, что моложе) медленно растворялись в ночной Праге… и – в руке неофита, обращавшегося с колдуньей, как… с женщиной? Простой женщиной, которой требуется защита? Смешно… Алимма не знала ни одного смертного, кто смог бы справиться с 220-летней киндрэт. Но и веселее тоже. Она хотела развлечений этой ночью? Таких, чтобы не думать, не знать, не помнить, позабыть?.. Она их получала.
На этот раз пальцы некромантки увереннее сжали Вресову ладонь, совершенно не заботясь о том, ощущает он разницу или нет. Преображение из наивного юноши-мечтателя в поджарого пса из своры королевской охоты не прошло не отмеченным. Пусть даже мысленно. «Не любить войны не означает «не уметь воевать»».
Целительница, не отставала ни на шаг. Алимма шла и улыбалась странной «блуждающей» улыбкой, едва заметно приподнявшей уголки губ. Прага ей нравилась…
Почти сразу вспомнились окраины венгерского городка, где она жила целительницей последние несколько лет своей человеческой жизни. «Колдунья» - шептались за спиной. «Колдунья» - с благоговением и страхом произносили её имя в темноте. «Колдунья»… Имя, заслышав которое её дом обходили стороной даже самые отъявленные головорезы.
Здесь и сейчас происходило то же самое, но в роли колдуна выступал Врес. Тени расходились, разбегались и убирались с пути двух человек, заслыша своё «магическое слово»… или увидев свой «магический кинжал». Некромантка же отдыхала от бремени власти, знаний, ответственности, ожиданий… которые изрядно придавили плечи и так надолго заточили в склеп монастырей. Ей там нравилось. Безусловно, нравилось, но здесь, по ту сторону очерченных Мастером стен, всё было совсем иначе. И это «иначе» тоже манило и влекло к себе, поддразнивало, давало иной опыт и иные знания… что тоже может пригодиться.
- Не обращаю, - довольно спокойно отозвалась молодая целительница на очередные слова… На этот раз первые, произнесенные после длительного молчания. – Крыс, кажется, вскрывают на столах лабораторий.
Те кто, сам ищет смерти, обычно находит её, становясь вилахом в подземельях некромантов… Кому-то везет по-особому, и из нескольких тел складывают стигонита. На ком-то обучают неофитов. Все они когда-то были людьми и, как правило, крысами. Разница не так уж велика.
- Сюда? – Словно очнувшись от наваждения путешествия, мыслей, эмоций и воспоминаний, некромантка с сомнением (без страха) взглянула на деревянную дверь, за которой неясными ощущениями расплывалось ощущение соклановцев-Тхорнисх. В другое время доля здорового сомнения удержала бы Алимму от подобного шага. Однако прошлое имеет свою странную власть над некромантом… Даже человеческое, как оказалось. «Как будто снова стала человеком»…
– Венгерские трактиры не слишком отличаются от здешних, – задумчиво проговорила Кадаверциан, рассматривая дверь. Колдунье приходилось заходить и в них когда-то. И всё равно она ни разу не пила там пиво... Женщинам подавали или воду, или разбавленное вино. Впрочем, долго стоять перед дверью признак дурного тона. Если она отсюда могла ощущать Тхорнов там… киндрэт оттуда – могли ощущать присутствие Кадаверциан тут. И уходить прямо с этого места, развернувшись здесь и сейчас, не самая здравая идея.
- Так какое пиво, говоришь, самое вкусное? – неожиданно спросила Алимма, решительно толкая дверь вперед, а там… Там просто видно будет, что к чему.

Отредактировано Алимма Кадаверциан (2012-06-10 01:46:14)

У Алиммы было неоспоримое преимущество… Возраст и инкогнито. Её почти не знали другие кланы. Что говорить, если мало кто знал и в собственном… Значит, трудно представить было и то, что в трактир вошел будущий целитель клана Смерти… Гораздо с большей вероятностью в ней могли бы «опознать» призывника, точнее, призывницу… Которая с поразительной настойчивостью призывала на свою голову приключения в эту ночь.
Некромантка деликатно воздержалась от реплик, не вмешиваясь в разговор между Вресом и трактирщиком. Она держалась чуть позади, предпочитая осмотреться, особенно среди тех, у кого волей-неволей вызывала интерес. Это были и люди, и кто-то из молодых – приблизительно одного возраста с менестрелем. На что они смотрели больше, на саму Кадаверциан или на её наряд, оценивая пояс с богатой вышивкой, сказать было сложно. Княгиня лишь усмехнулась мысленно и демонстративно отвернулась, уверенно показывая спину: слишком давно знала, что это подчас отпугивает лучше клинков… или хотя бы заставляет задуматься лишний раз о том, стОит или не стОит делить пока не состоявшуюся добычу.
Душный запах свечей, тонкий – крови (видимо, кто-то недавно «ел»), солёный – человеческого пота, острый – оружия, кисловатый с горчинкой – то самое пиво… Несколько непривычное сочетание запахов окружающего миру едва заметно, но всё же ударило в голову. Иное… не то, к чему привыкла. Алимма прикрыла глаза и с удовольствием пропустила запахи через себя, привыкая к ним. Грейганн, наверно, не выдержали бы здесь и получаса… Тут не было запахов леса. Только города, опасности, мертвых деревьев и камней, и где-то между ними – смертью.
Трактир мало располагал к искренней непосредственности, имевшей место быть там, за её пределами… Алимму – но не Вреса. Врес, по всей видимости, наведывался сюда достаточно часто и прекрасно себя здесь ощущал… Во всяком случае, поток его красноречия не иссяк. И внутреннюю собранность княжны он, должно быть, принял за опасения или страх… Правда, бояться на сегодня – не было стихией Кадаверциан. Голос полученной обиды звучал сильнее и громче.
Княжна безмолвно опустилась на предложенное место, ни мало не чинясь, словно всю жизнь сидела на таких вот стульях в подобных местах. Некромантка лишь улыбнулась уголками губ, будто говоря, что, мол, зря беспокоишься. Ночные прогулки земных городов с правом зайти туда, куда нельзя заглянуть при свете дня: сколько вас было? В Византии и Венгрии? На Руси?.. Сколько бы ни было, их всегда было мало. Всех. Включая сегодняшнюю Прагу. Интересно, насколько она сходится вкусом с полученным пенным напитком.
«Выходит, это одно из тех мест, где легко находится ужин для вас и ваших гостей?» Переспрашивать очевидное Алимма не стала, но не отказала себе в том, чтобы ещё раз осмотреться, прогуляться по залу взглядом пока ещё слишком живых для некроманта серых глаз, отметить, как быстро вернулись к кружкам взгляды остальных, чтоб не встречаться с ней.
Врес перебором струн в который раз привлёк её внимание. «Здесь тоже будешь? Петь?» Как к этому отнесутся его соклановцы – даже любопытно. Насколько Алимма понимала, не все Тхорнисх столь самозабвенно любят музыку. Вот только напоминание о мастере, наверное, было лишним.
- И что же такого предложил тебе твой отец? – буднично уточнила она, прерывая, наконец, своё молчание, однако взгляд потускнел немного, затянувшись инеем, словно зеркало старого пруда. «Отец», - горьковатая усмешка. Если бы только она могла назвать своего мастера отцом, было бы проще. Не приходилось бы тосковать по нему ежечасно, бороться с непониманием, прятать свои чувства глубоко внутри, боясь признаться в них, и знать – настанет такой момент, когда они вырвутся на свободу, и тогда… Тогда произойдёт то, что уже произошло сегодня. Их первая, пенная, яростная ссора. Такая, что хмель до сих пор ударяет в голову. И этот недоделанный менестрель вновь провернул нож в свежей ране!
Чем залить, заглушить опять это «ныть» под сердцем? Рядом стояла лишь поднесенная хмельная чаша. Алимма поднесла её к губам, осушая медленно, по мере нарастающих аккордов, и почти не ощущая вкуса при этом. Думала не о том…
«Боль сравнима с чашей хмельной - чем дальше, тем бьет сильнее… Какие боги позволяют тебе знать направление реки? Взмахом весла усиливать ток, когда кажется, что мелеет?.. Воздавая с лихвой, чтоб понять, насколько они горьки… Насколько обиды вгрызаются в душу, как Цербер у врат Аида, всеми тремя головами, рвет разом, напополам… На Стиксе и страх, и мрак, ни зги не должно быть видно, но тени встают и прячутся… прячутся по углам. Она необъятна и хлипка – ладья Харона, и ноги в воде, и холод звенит в костях. Мой голос охрип, став похожим на лай вороний… Да только сегодня и боль не боль мне, и страх не страх».
Думала не о том, а что делала – сама не понимала. Пиво было крепким (для людей), быть может – и для не привыкшей пить киндрэт тоже, но о том ли помнила Алимма, касаясь ладонью его руки?
- Отменно поёшь, и голос у тебя не то, что у них. – Некромантка качнула головой в сторону зала, не имея в виду никого конкретно. – Только это всё не обо мне.
«Или слишком обо мне? Неважно».
- Вот подожди, я переведу для тебя… Это было написано одним человеком. – Алимма задумалась на мгновение. Оригинал был греческим, и ей приходилось сходу перекладывать на иное наречие – чужой страны и здешнего языка.
Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий хмельно
Слушает голос

И пострунный смех. У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя услышу, уже не в силах
Вымолвить слова.

И немеет тотчас язык, под кожей
Быстро легкий жар пробегает, смотрят,
Ничего не видя, глаза, в ушах же —
Звон непрерывный.

Память жадна, я растворяюсь, дрожью
Пальцы все охвачены, и бледнее
Становлюсь луны, и вот-вот как будто
С жизнью прощусь я.

Не черти черту: чересчур далёко
Все зашло...

Вот так... Так и никак иначе выплеснулась, вырвалась на волю столь тщательно сдерживаемая и скрываемая боль. Пусть княжна не умела петь, но в её декламации было слишком много настоящего чувства, чтобы счесть его просто фальшивкой.

офф: стихи Сафо в переводе В. Вересаева, в моей редакции под ситуацию ФБ