Теперь главная реликвия клана была надежно защищена заклинаниями. Вольфгер отошел, плетя защиту на весь зал, сохраняя все то, что так любили его ученики. Магия свободно оплетала все проходы, стены, щели, плавно обтекая женщину, что стояла за спиной главы. Ее присутствие сделало неприступную твердыню Петрашевского холма уязвимой – теперь Бенерет всегда может пройти сюда, каковыми бы ни были ее намерения. По крайней мере, она могла так думать.
Египетская принцесса слишком много думала… Помнится, когда-то Вольфгер говорил с Луцием об этом – о том, что чем старше птенцы, тем больше головная боль. Тхорнисх никак не мог поверить, что его лучшая ученица собирается отправиться его на тот свет, а Вольфгер не стремился никого убеждать. Тогда двое старейшин пришли к шутливому соглашению: птенцов нужно убивать. Лучше, когда им исполнится две тысячи лет – после этого возраста сладить с ними не сможет никто. И, разумеется, оба забыли вовремя воспользоваться той схемой..
- И начала бы с Аменхотепа, - повторил он тихо, оборачиваясь и встречая взгляд ученицы. – Потому что он предал клан, предал тебя и меня, и стал вечным двигателем этой войны? Или потому что не можешь простить ему, он как обращался с тобой в Ахетатоне? Как заставил тебе притворяться, отрицая твою же веру? Я никогда не понимал до конца, является ли твоя ненависть следствием войны, или того, что тебе тогда, в человеческой жизни, приходилось прогибаться под его волю…
Какой забавный момент эти двое нашли, чтобы обсуждать подобные вопросы.. Неужели раньше было не поговорить – не в Праге, не в этот день.
Несколько часов назад, в катакомбах под собором Святого Витта, Вольфгер не думал о том, что будет говорить клану. Виттах была для него куда более насущной проблемой. А сейчас пришло время собирать камни, и Мэтр, признаться, был в растерянности.
- Мне жаль, что мы говорим здесь, в такой близости с Виттах. Не после, не раньше. Бенерет, каждая минута промедления может стоить нам жизней, - спокойные, взвешенные слова, лишенные любых попыток внушения. – Пока я еще могу ее сдержать, но мы должны защитить Петрашевский холм от любых гостей… И сделать это, пока это существо сыто и засыпает, не обращая внимания на то, что по ее хребту ползают странные насекомые с магией цвета изумруда. Либо помоги мне, либо не мешай, - помолчал. Потом добавил устало: – Впрочем, можешь и дальше развлекать меня разговором… Убить меня ты сможешь только после того, как мы окажемся вне Праги.
Но ученица решила иначе… Подошла ближе, нарушая личное пространство, прерывая нити магии, тянущейся от Вольфгера во все стороны. Посмотрела в глаза.
- Ты должен знать: я возвращаюсь домой. В Та-Кемет.
«Вот и крах твой, Гильгамеш. Ты только что отказался убить Энкиду. Подобного не прощают ни боги, ни цари, ни женщины».
- Надолго? – спросил, перестав на мгновение колдовать. Вернулся к магии и сообщил равнодушно и спокойно:   – Я не отпущу тебя, пока у нас есть работа. Тебе придется подождать, пока мы закончим.

Египтяне так и оставались непредсказуемыми для Вольфгера. Не арабы и персы, расположившиеся сейчас в Мемфисе, Фивах, Абу-Симбеле, а другие, из той, древней расы, горделивые, вспыльчивые, те, что были, как осколки палящего солнца. Даже ночью пустыни Египта еще неси след этого светила, кровь египтян навсегда сохраняла его жар. Сейчас на том берегу Средиземного моря все было не так, но женщина, столь эмоционально огрызающаяся на предавшего ее учителя, навсегда оставалась носительницей тех,  древних кровей, гордых своей цивилизацией и своим родом. Дочь визиря, она, тем не менее, навсегда осталась царевной. Заставить Бенерет замолчать было сложно, а уж понять и просчитать реакции – еще сложнее. Вот только в ее глазах всегда можно было прочитать, о чем она думает.
Сейчас в глазах Бенре Вольфгер видел отражение своих мыслей. Бог сошел с небосклона и неожиданно оказался всего лишь… равным. Совершившим ошибку. Отказавшимся от тысячелетней мести. Не сумевшим ее совершить.
Слабость не прощается богам. Они не имеют права ступать на грешную землю и снимать свой венец. Боги должны оставаться богами, идолы – идолами, в них не должно быть ничего от простых людей. Им не прощается жалость, или любовь, или просто… слабость.
А Вольфгер был очень слаб сейчас. И раньше – когда они вошли в подземелья под Собором Святого Витта, и неожиданно стало ясно – пора поставить последнюю точку. Сейчас же он был ослаблен существом, которое сам призвал. Вызови ученица его на поединок, и кто одержит победу – не ясно. Реши Бенре ослушаться его воли и завершить месть, ради которой столько перенесла и столько сражалась, - и Мэтр сможет только молчать на ее решение. Подобное ослушание недопустимо, оно должно караться, вот только Вольфгер сейчас мало кого мог покарать. Он знал, что не сможет помешать египтянке уничтожить непокорного фараона, если ее древняя гордая кровь все же одержит победу над тщательно взращиваемым тысячелетиями почтением к учителю. Сдержать ее он мог только своей волей.
Впрочем, пока она, кажется, и не думала о подобном. Вместо того чтобы уйти или ударить магией, девушка отшатнулась от его слов, будто испугалась самой мысли о том, что может причинить учителю вред.
«Или того, что сейчас лишь полшага отделяет ее от этого?»
- Мне кажется, ты перепутал меня с кем-то, Ахсмаити. Это слишком жестокие слова.
Вольфгер улыбнулся. «Ах-сма-ити,» - единственный приемлемый вариант из всех, которыми его награждал новообращенный владыка Египта. «Небесный отец» - так это переводилось дословно и сказало было на эмоциях, с издевкой, как оксюморон. Вовсе не с почтением. Но прижилось, правда, расшифровываться стало иначе, как обращение «наставник» или «учитель». В первый приезд в Египет никто из тогда еще лудэр не знал язык этой страны на должном уровне, предпочитая общаться на аккадском, а сам Мэтр решил махнуть рукой на то, что его хотят переименовать. Не все ли равно.
Странно было снова слышать это «Ахсмаити», произнесенное с горечью и обидой.
После они колдовали. Казалось, воздух чуть потрескивал от магии, льющейся с пальцев двух древних. С Бенерет было проще – Мэтр действительно устал сегодня. Он уже помянул в своих мыслях Аруру и Мардука, с раздражением подумав о том, что стоило оставить хотя бы Кристофа, чтобы тот помог с ловушками, когда появилась ученица.
Плести заклинания вместе со взрослым, сильным птенцом – это удовольствие. Конечно, если этот птенец тебя не предал. Как правило, в вопросах магии мастер и его творение понимают друг друга с полу вздоха с тех пор, как дитя закрепило свои умения – то есть где-то через тысячу лет после его появления в клане. Магия была единственной, в чем Вольфгер и Бенерет могли действовать слажено. Очень трудно плести одну канву, один узор вдвоем. Они это умели.
Но после, еще не закончив последний орнамент, Бенре вдруг отступила. Бросила нити, заставив учителя подхватить, пока они не осыпались на пол, и, коротко сказав, что подождет, вышла из зала. Мэтр смолчал.
Что же. Уходишь – уходи. В Та-Кемет? Египет ждет тебя.
Он закончил с заклятиями, вышел из подземелий. Небо над Прагой было прозрачно-чистым, с востока торопился рассвет. Воздух казался разреженным после магии подземелий. Тонкая древняя египтянка не обернулась к нему, не сказала ничего, но ее застывшая, гордая осанка выдавала эмоции. Это Вольфгер научился читать – чем больше чувств скрывали владыки Двух Царств, тем более напряженными становились их плечи и руки.
Мэтру не хотелось спорить.. Не хотелось говорить. Лишь минута покоя – и он снова станет собой, и они будут выбираться из Праги, спасаясь от этого города, как от солнца. Лишь минута – вот только вряд ли Бенерет-Мут Кадаверциан сейчас способна дать ему это время спокойствия. Она будет обвинять, ругаться, плакать, в конце концов, или будет далекой и сдержанной, вот только все это выматывало Вольфгера, ощущалось почти физически.
«Зачем?» - мелькнула мысль. – «Ведь я все еще остаюсь ее Мастером. Все еще могу просто приказать».
И тогда Мэтр приказал: развернул птенца за плечи и обнял крепко, руками скользнув на спину и в распущенные волосы, пытаясь успокоить, носом уткнув ученицу в свое плечо. Властью своих рук приказывая не вырываться. Если бы она попыталась уйти, он бы не отпустил.
- Всего минута.. – это прозвучало, как просьба. Или как тихий приказ. – Успокойся. И еще кое-что – мне нужны твои откровения.
Так он даже мог говорить. Тихо, без магии, без криков. Так он мог быть почти откровенен.
- Бенре, ты горда.. И упряма, как сотня ослов… или как трое Кристофов. Зачем тебе знать – почему? Зачем тебе моя правда? – последнее было сказано с горечью.
Правда вредна. И в клане кадаверциан правда, увы, не нужна никому. Обман – да. Вольфгер никогда не снимал с ними маску, никогда и не собирался. Но сейчас, похоже, настало время.
-Мне будет жаль, когда ты уедешь. Очень.. Остаться ты не можешь?

Бенре не вырвалась. Прага, кажется, стала еще тише, будто чем ближе становился рассвет, тем более ощутимой становилось напряжение ночи. Вольфгер выдохнул и прикрыл глаза, перебирая пряди волос своей ученицы. Он не помнил, когда в последний раз она вот так позволяла ему увидеть свои слезы. Макетатон – да, та плакала также, как смеялась - часто, громко, каждый раз будто играя пьесу. Но Бенерет всегда была тихой. Даже ее слезы были неслышны, только чуть подрагивала спина и тонкие, по-египетски узкие пальцы вцеплялись в его плечи. Будто искали спасения.
Аккадские стихи в этом европейском промозглом городе были также неожиданны, как и слезы неизменно сдержанной египетской принцессы. Вольфгер нахмурился, потом с мягкой усмешкой продолжил цитату на том же самом, исчезнувшем, мелодичным и звучном языке:

"Птичку-пастушку еще ты любил -
Ее ты ударил, крылья сломал;
Она живет среди лесов и кричит: «Мои крылья...»

В покрасневших раскосых глазах ученицы он словно видел тот же упрек. «Мои крылья?» - спрашивал ее взгляд. «Мои надежды, мои идеалы, мои цели – где теперь это все?».
- Неужто я столь же ужасен, как Иштар, искушения которого благоразумно бежал Гильгамеш? За моим словами такая же ложь, руки мои столь же опасны? Неужто ты считаешь, что, удержав тебя, я лишь приготовлю тебе скорую гибель?
Сколько раз уже слышал Вольфгер подобные упреки. Сколько раз его спрашивали с отчаянием или грустью: «Кем ты становишься, мой учитель?». Сколько раз еще спросят? Его называли дьяволом и сатаной, на него примеряли маску ужасной Тиамат, его обвиняли в войнах и чуме, словно Сета или Ишвару. На долю древнего выпало столько эпитетов и прозвищ, что он устал их запоминать. Но Бенре-мут еще никогда не пыталась добавить свое сочинительство в эту копилку… И можно было бы оборвать ее, заставить замолчать, повиноваться, отправиться за остальным кланом. Приказать, надавить своей волей. Но Мэтр этого не хотел.
- Как, как мне теперь слушать тебя, как верить тебе, как идти за тобой? У меня самой не осталось веры. Я не могу остаться.
Женщина в его объятьях хотела ответов. Защиты. Даже не правды, нет, сейчас это стало ясно – ей не правда была нужна, а просто новые ориентиры, новые цели, обещание будущего.
Давать ответы – это никогда не было для него особо сложно. Если найти хотя бы один ориентир, куда можно идти.
- Я не буду принуждать тебя остаться, - тихо сказал Мэтр и даже чуть отпустил девушку, чтобы посмотреть в ее лицо. – Ты вольна уйти, ты уже не маленький птенец и сама можешь решать, что тебе делать. Я не умею заставлять, и ты знаешь это. С той ночи, когда магия была разделена, когда начался новый клан – клан Смерти – с тех пор со мной лишь те, кто выбрал сам этот путь. Лишь те, кто сам выбрал меня своим лидером. Поэтому если ты хочешь уйти – я не буду держать тебя.
Он замолчал, поскольку уже принял решение. Минуты, которые Вольфгер выпросил у своей древней, но все еще такой юной ученицы, заканчивались. На Петршинском холме поднимался ветер, облака обещали скорый дождь. Холодные плети ветров разбились об их фигуры, словно пытаясь разрушить объятья, разъединить и не позволить сколь либо еще оставаться вдвоем.
Вольфгер сильнее сжал птенца в объятьях, споря с ветром и скорой разлукой, вдохнул запах сандала, исходящий от ее волос.
- Это твой выбор. Та-Кемет будет рад тебе.. Но мне жаль тебя потерять.
Он давно не пользовался мысленной связью. Только чтобы отдать приказ или курировать птенцов во время боевых действий. Сейчас, неожиданно, оказалось, что мысленно можно сказать то, что нельзя выразить вслух:

«Как больно, милая, как странно, сроднясь в земле, сплетясь ветвями
как больно, милая, как странно раздваиваться под пилой.
Не зарастет на сердце рана, прольется чистыми слезами,
не зарастет на сердце рана – прольется пламенной смолой».

С последней строчкой Вольфгер понял – пора. Отпустил Бенерет, отступая на шаг, но после почти сразу же взял ее за ладонь и повел за собой.
- Нам нужно как можно скорее уехать из Праги. Какое-то время нам будет еще по пути, а после… После наши дороги разойдутся. Бледные норны для каждого из нас приготовили свою участь, и вряд ли нити наших судеб переплетутся хоть еще один раз. Значит, такова чаша горечи, которую ты хочешь поднести мне.. И я выпью ее сполна, я выпью ее до дна.
Двое спускались с Петршевского холма.  Некромант держал за руку свою ученицу, словно она могла оступиться здесь – на склонах и тропках, которые знала практически наизусть. Оказавшись внизу, он огляделся в поисках экипажа. И Вольфгеру было все равно, что сегодня он в трех минутах молчания смешал почти всю мифологию востока и запада.

1702 год. Мюнхен.

Как-то незаметно, без участия Мэтра, новой Столицей киндрэт после падения Праги был избран Париж. Город быстро развивался, был наполнен ремесленниками, бедняками и священниками, однако Вольфгеру до них до всех не было никакого дела. Меньше всего кадаверциан сейчас стоило суваться в место скопления остальных кровожадных и расчетливых тварей – а уж в кровожадности и расчетливости киндрэт некромант не сомневался ни одно мгновение – сам был таким же. Слишком многие думали о мести клану Смерти, слишком многие жаждали если не добить ослабленных своей Пирровой победой некромантов, то хотя бы урезать их финансово и заставить играть под нужную дудку в политике. Поэтому Вольфгер строго-настрого запретил ученикам суваться к остальным, ограничил почти все свои контакты, считая переписку с Ра-Илом и Фелицией, и запер клан в Мюнхене. Наедине с белокурыми баварками, монахами и бетайласами. Сложнее всего было заставить всех (без единого исключения! И не спрашивайте, куда делась ваша старшая грандмастер, подумаешь - уехала!), абсолютно всех наслаждаться как обществом друг друга, так и баварками, и кровью с привкусом пива. Надо сказать, что последняя была откровенно плоха, местные блондинки были больше во вкусе Миклоша Бальзы, чем Вольфгера Владислава,  а собственные соклановцы все еще были ужасной компанией для разговоров. Поэтому приходилось коротать время в обществе бетайласа.
- Иногда я не могу поверить, что когда-то ты был лудэром, - произнес этот самый бетайлас, через плечо господина заглянув в его письмо. Мэтр писал аккадской клинописью, но Босхета это не смущало – долгие годы общения даже его вынудили выучить древний язык.
- Естественно, - ответил Вольфгер спокойно, быстро вырисовывая закорючки, не понятные большинству из неофитов клана. – Наше знакомство состоялось уже после того, как я перестал им быть.
- Да я не про то… - казалось, Босхет колеблется, говорить или нет. Его природный инстинкт самосохранения вроде как и кричал об опасности, но этого духа всегда слишком заносило на поворотах. И никакие наказания не могли этого выбить. – Ты виртуозно лжешь, о Гильгамеш.
Вольфгер усмехнулся, продолжив писать.
- Почему ты думаешь, что я лгу?
- Потому что слишком давно тебя знаю.. И пусть каждый раз, когда ты отсылаешь меня метаться по загробному миру, я забываю, кто ты такой, но эта память возвращается, стоит тебе вызвать меня. Эта боль.. Твой младший ученик никогда не причиняет духам боль. Мне кажется, он нас сильнее уважает.
- Кристоф? Да, я просил его не расхолаживать вас. Потом становитесь неуправляемыми.
- Он самый, - Босхет чуть хмыкнул, вспомнив молодого, по его мнению, некроманта, который считал, что научился управлять потусторонними сущностями. Сам бетайлас, разумеется, думал, что этого до конца не может никто. Ну, или почти никто. – Так зачем делать призыв столь болезненным, Гильгамеш?
Вольфгер помолчал, закончил последнее предложение. Поставил подпись, стал плавить сургуч над свечой. Только запечатав письмо, ответил.
- Я даю вам жизнь, значит, имею право причинить боль. Тебе не кажется, что это малая плата?
Босхет нахмурился, потом процитировал:

"Божество он двумя третями, человек лишь одною,
Его тело светло, как звезда большая,
Но не знает он равных в искусстве мученья
Тех людей, что его доверены власти".

- Эта женщина все равно твоя и будет твоей. Так зачем мучить ее? Когда-нибудь она узнает, что все это – ложь. И что же – ты второй раз сломаешь ее крылья?
Наступила тишина, только на письмо ложились узоры магических  ловушек.
-  Я не стану комментировать твои слова про ложь, слуга. Не то, чтобы это было тем, что должно тебя интересовать. Я просто… пишу письмо. Знаешь ли, живые и немертвые иногда этим развлекаются.
Он позволял этому духу слишком многое и прекрасно знал это. А все потому, что с Босхетом можно было разговаривать. Ему не было дело до морали и этики – мятежную душу интересовали лишь задания и развлечения. За такой подход духу можно было простить даже его излишнюю наглость.
Босхет радовался бездумно, оказавшись в мире живых, жил одним мгновением, интересуясь лишь едой, тем-что-там-еще-придумали-смертные и, возможно, белокурыми баварками. Вольфгер не интересовался. Но он мог говорить с бетайласом, а тот мог вовремя вставить не самую лучшую цитату из древнего эпоса. Большего и не нужно: возможность расслабиться для господина взамен на безразличие и абсолютную преданность слуги. Идеальный тандем, учитывая, что младших некромантов Босхет не воспринимал достойными собеседниками, даруя Мэтру гарантию в том, что его мысли не будут поведаны никому другому. Ни Ра-Ил, ни Фелиция, ни Кристоф не могли дать подобного.
К тому же, иногда бетайлас мог поработать почтовым гонцом.
- Передашь ей, лично в руки, - приятельский тон сменился на холодный и приказной – Мэтру не нужно было, чтобы Босхет пропил послание где-нибудь по дороге. – Лично в руки, запомни – если нарушишь, я постараюсь сделать так, чтобы та боль, на которую ты пожаловался мне сегодня, была сущим пустяком по сравнению с твоим наказанием. Будешь идти по миру живых. Особо не торопись – пару месяцев пути будет достаточно. Через Европу доедешь до Стамбула, а дальше сядешь на корабль в Каир. Деньги у тебя будут, документы тоже.
Босхет кивнул и убрал послание куда-то за пазуху. Бетайлас внимал с крайне серьезным видом.
- Встретишь киндрэт – лучше тебе развоплотиться самому.. Опоздаешь с посланием – то же самое. Влипнешь в неприятности… Ты знаешь, что я всегда могу тебя найти.
Бетайлас знал и то, что связь между призывателем и его душой свернута не будет. А значит – почти полный контроль. Босхет уже не первый раз отвозил вот так письма. Ничего нового в этом для него не было.

Послание нашло Бенре через несколько месяцев, в Каире. Родной ее душе Та-Кемет был тогда частью Османской Империи, вокруг сновали арабы, а Босхет пришел голодный и злой – видимо, все же задержался где-то в дороге и теперь был вынужден торопиться, чтобы успеть к назначенному сроку. Протянул письмо с поклоном, подождал, пока его отпустят.
Листы были испещрены быстрыми и стремительными штрихами. Почерк был не то, чтобы плохой, но очень быстрый, летучий, словно рука пыталась угнаться за мыслями. Это было третье письмо Вольфгера за пять лет.

«Здравствуй.
Рад, что пишу тебе. Мы все еще в Мюнхене, и я должен сказать, что здесь совершенно не с кем говорить. Если только с бетайласами и Темным Охотником. Полгода на то время, что ко мне придет твой ответ после того, как ты, возможно, его напишешь – как думаешь, это достаточное ожидание хорошего разговора?
После войны осталось много неофитов. Прямо не знаю, куда их деть. Почти сплошь – неучи и бездари, хотя встречаются и неплохие кадры. Из неплохих – Дона, может быть ты ее помнишь, девочка из конфликта Карла и Кромвеля. Из ужасных – вся компания под названием Анри-Адриан-Ада. Никогда не любил букву А. Первый из списка еще и птенца умудрился обратить. Баньши. Так что теперь у нас есть уникальная возможность узнать о грядущих смертях прямо из уст прорицательницы.
Приезжай, сама посмотришь.
Хотя вряд ли – я помню, ты не любишь неофитов.
Мне не хватает твоего вечного недовольства. Бенерет не согласна здесь, Бенерет не согласна там… Еще мне не хватает твоего взгляда, единственного в тебе, что выдает твои мысли, и запаха сандала. Твоих рук, плетущих заклятия. Голоса.
Недавно пришли вести из Франции – Даханавар развязали новую войну. На сей раз ее назвали «Войной за испанское наследство». Кадаверциан не участвуют, мы все еще пытаемся сделать так, чтобы о клане Смерти забыли. В итоге франки бьют вестготов, вьесчи наживаются, а даханавар с асиман пытаются захватить побольше власти подпольными интригами. И все без нас. Даже некому веселить честное сборище на Советах. Ты никогда не любила политику, но кадаверциан не будут вечно вдалеке от нее – еще немного и пропустишь это блаженное время без клановых интриг и неожиданных предательств.
А если серьезно… Бенре, послушай меня. Я могу годами ждать твоего ответа. На моей стороне долгое терпение и нескончаемый запас чернил и сургуча. Потому я не прошу, а угрожаю – ты можешь сколько угодно закрывать нашу связь мастера и птенца, но не отвечать на мои письма – это уже просто невежливо.
Надеюсь, наконец, получить ответ. Мне крайне интересно, как изменился Египет за годы, что я не видел его, – хотя с твоих слов, боюсь, любые перемены в твоей стране будут только в худшую сторону. И пришли, что ли, с бетайласом пару сувениров, - ты же знаешь, я всегда был неравнодушен к Египту и его культуре, а потому буду только счастлив подарку с той земли.
Прости, что вышло так сумбурно. Надеюсь, ты улыбнулась, читая.
Если решишь вернуться – клан все еще тебя ждет. Не испытывай мое терпение, я сам не знаю, на сколько столетий его хватит..
До свидания, моя Бенерет».

И мы решили дружно обмануть друг друга.
Не то, чтоб очень, только по чуть-чуть.
От трепетного, ласкового друга
Отпрянуть, закрывая в сердце суть.

Отпрянуть, закрывая обещанья,
Страдания, эмоции, мечты,
Сомненья, размышления, желанья, -
Все то, что знала раньше только ты.

Да, мы решили дружно обмануть друг друга -
Красивой сказочки красивенький финал.
Уже не важно кто, зачем, откуда
К кому спешил, и кто о чем молчал.

Уже не важны слезы и обеты.
Ведь ты же счастлива, а я и так прощу.
Утихло обессиленное «Где ты?»,
И кануло во тьму «Не отпущу».

Несносная женщина писала, что она счастлива. Что ж, разве мог Вольфгер пытаться ее переубеждать? Разве мог позволить себе заглянуть за маску безразличия и холодности, которыми были наполнены строчки письма? Древнеегипетские иероглифы словно спорили с его аккадской клинописью. Отстраненность соревновалась с горячностью и юмором. У обоих были годы, чтобы написать свой роман в письмах.. Хорошо, если она так хочет, кто он такой, чтобы ослушаться ее желания?
За три года было написано еще одно письмо. Но до Бенерет оно не дошло – Босхет все же влип в неприятности по дороге и умудрился повстречать Огнепоклонников. В итоге духа развоплотили, а над лирикой Мэтра Кадаверциан еще долго ехидно посмеивался клан Асиман. Из всего их клан оценить послание мог один только Магистр – у того тоже в жизни была египетская женщина, любить которую было для Амира и радостью, и наказаньем.
Иногда Вольфгер все же приходил к мысли, что птенцов, а лучше всего отдельно Бенерет, надо бы убить. Но вместо этого наказал Босхета и решил, что сама судьба указывает ему не писать больше писем. Видимо, Бенре действительно пора было отпустить.
Вольфгер был фаталистом. Как бы это странно ни звучало. Древнее сознание накладывало определенный отпечаток на этого самозваного бога, а потому Мэтр не мог никуда деваться от собственного фатализма. Все они, первые, рожденные в сырых пещерах и обращенные странными, химерическими созданиями, были таковы. Очень трудно не верить в то, что нами управляет какая-то высшая сила, когда внезапно начавшийся дождь может стать причиной твоей гибели. Потоки воды отрежут тебя от остального племени, ты заплутаешь, подвернешь ногу, из джунглей выскочит к тебе злой, мокрый и голодный зверь..  А может быть ты просто умрешь с голоду, когда сорвешься со скользкого обрыва и после будешь коротать свои последние дни со сломанным хребтом на дне оврага. Или тебя растопчут на следующей охоте. Или ты умрешь как-нибудь еще по велению своей участи. И как здесь не верить в фатум?
Рок во время его, тогда еще смертной, молодости, действительно мог привести к чему угодно. К любому исходу. И очень весело сделал его жертвой Молоха, а после одним из тех, кого голем таскал за собой в качестве вечно-доступного ужина.
Но кубик судьбы на этом не остановился, он снова и снова взмывал вверх, чтобы упасть на одно из ребер. После, почти сравнявшись с судьбой и почти став ее господином, Вольфгер никогда не забывал прислушиваться к ней. Он верил, что лучше действовать в соответствии с желанием рока, чем идти поперек ему. А потому, когда Босхет потерял письмо, Мэтр решил, что, видимо, так тому и быть. Он должен перестать писать.
Бенерет пишет, что счастлива. Что, наконец, нашла свое спокойствие. Что примирилась с Египтом.
За нее остается только радоваться…
Радость Мэтра по этому поводу прочувствовали почти все ученики. Да так, что стали наведываться в самоволку хоть в соседние города, хоть в Мир Смерти, лишь бы подальше. Остались только самые беззащитные и бесправные члены клана Смерти – неофиты. Последним доставалось по первое число и все чаще в лабораториях – когорта молодых идиотов оказалась заперта наедине с древним наставником как раз тогда, когда он с удовольствием и пылом кинулся их учить -  Вольфгеру нужно было чем-то занять свою деятельную натуру. В итоге уже через пару месяцев бедные ученики взвыли и стали упрашивать старших забрать их в ту же самоволку. Через год они стали делать успехи. Через три Мэтр их отпустил и ушел в увольнительный сам.

1705 год. Каир.
- Так значит, ты говоришь, что счастлива? – вопрос был задан тихо, сдержано, с идеально выверенными интонациями. Почти шипение.. Насколько Бенре знала учителя – такая манера речи была не к добру. Точнее, она почти точно свидетельствовала о том, что Вольфгер очень и очень раздражен.
Этот вопрос предшествовал всем приветствиям. Проблема ее счастья сейчас волновала некроманта сильнее, чем церемониальные «как дела».
Мужчина стоял на террасе ее каирского дома. Была ночь, черная, как воды Леты. Сентябрь, один из самых жарких месяцев Египта, когда даже с заходом солнца пустыня не успевает остыть.
Вольфгер явился прямо на порог ее дома, не предупреждая, возникнув словно из неоткуда. Он был одет по-европейски, хоть и избавился от сюртука, а его сандалии были все в песке. Типичный английский археолог. Если бы в глазах было меньше изумрудной магии, можно было бы окончательно перепутать его с расхитителем гробниц.
Стало тихо. Дверь была распахнута, а некромант все также стоял за порогом, оперевшись о косяк так, чтобы Бенре не смогла его выставить. И был зол, как половина армии Сета.
- Значит, счастлива?... – повторил он вопрос, еще сильнее понижая голос. А потом вдруг шагнул через порог, наплевав на легенду о том, что вампир не зайдет в дом, пока его туда не позвали. В два шага преодолел пространство между ними и оказался рядом. Улыбнулся, прикрыв глаза на миг от ощущения ее близости. – И спокойна? – последний вопрос прозвучал уже саркастично. – И, - дай вспомнить, как это звучало, - возможно, когда-нибудь решишь вернуться, но еще рано…
Некромант замолчал. Сократил дистанцию между ними еще сильнее, оставив только половину ладони. Не нужно было быть Леди Даханавар, чтобы ощутить его бешенство. Казалось, воздух начинает покалывать от пробуждающейся магии.
Отчаянный мяв кошки прервал поток сарказма. Священное животное непостижимых и слишком гордых египтян пришло тереться о ноги Вольфгера, словно тот и не был киндрэт. Видимо, решило защитить хозяйку и принять удар на себя.
Мэтр усмехнулся, отвел взгляд от глаз Бенре и поднял кота на руки.
- Он хочет, чтобы ты позволила мне остаться, - по голосу было ясно, что альтернативу некромант на сей раз давать не собирается. – А я хочу крови. Будь добра, приготовь, - сказал более спокойно, пряча эмоции. И, выпустив кота, наклонился, чтобы снять обувь.

Магия всколыхнулась именно тогда, когда он отвлекся. Как молния во время грозы, как крик во время ссоры, как лава, хлынувшая из разлома, не выдержав нестерпимого давления.. Наконец-то. У Бенре было хорошее терпение. Его хватило на семь лет.
Наконец-то – Вольфгер ждал этого. Он хотел, чтобы она ударила. Им не говорить нужно было, а драться.
Диск ударил в стену где-то над головой мужчины. Вызвал грохот опор и дрожь стен, но особняк устоял. Некромант не сомневался, что следом прилетит еще одно заклятье. Он сам учил ее сражаться и точно знал, насколько хорошо Бенре это делала. Разгневанная жрица была опаснее, чем половина клана Лудэр. Он дал ей много сил, когда поил впервые своей кровью. Плеснул, не раздумывая, с щедростью богача на заздравном пиру, совершенно не волнуясь о том, как птенец будет использовать данную ей мощь. Вольфгер много тысячелетий мнил себя богом, а потому считал, что каждое творение должно быть уникально. Ему не было жалко ни знаний, ни мощи. Ни путей, по которым его создания могут пойти.
Поэтому Диск, созданный с целью отрезать ему голову, вызвать у Мэтра улыбку. Творение почти завершено. Оно уже подняло руку на создателя.
Гнев и бешенство не прошли, но ему стало.. весело. Бенерет решила драться – что же, как можно ей отказать?
Руки Вольфгера, колдующие над ремешками сандалий, замерли на мгновение. Потом справились с первой застежкой. После – со второй. Мужчина не торопился. Он выпрямился, не глядя на негодующую ученицу. Снял наконец обувь. Близость египтянки будила в нем древнего, того, кто привык когда-то охотиться босым. Вольфгеру было абсолютно безразлично, охотится ли он на дикого зверя, на человека или на свою разгневанную женщину. Только чуть кололо пальцы от пробуждающейся магии, а не от древка копья.
Некромант сдержал изумрудную магию, окинул взглядом царевну, чуть больше внимания уделив глазам и нервным, плетущим заклятия пальцам. Встретился с ней взглядом, выгнул бровь иронично. И бросил свое тело в сторону, выставляя щит и оказываясь за одной из колон.
Последние обвинения Бенерет переполнили чашу терпения.. Когда некромант ответил, его интонации напоминали шипение лудэрских змей.
- Значит, тогда ты ждала меня, а сейчас я явился не вовремя? А я должен мысли твои читать между строк письма, чтобы понять, когда ты меня ждешь, а когда так рада, что бросаешься убивать?... Очень мило, дорогая, ты как обычно умеешь встречать гостей…
Ладонь сжалась на рукояти магического кинжала. Вольфгер был в бешенстве, хотя ему и было смешно. Он прикрыл глаза, пытаясь просчитать движения Бенре и плетя заклинание. И с перекатом бросился в сторону, к следующей колонне, выкинув руку в сторону ученицы. Кинжал полетел ей в грудь, следом отправился второй за этот вечер Диск Себека. После, завершая цепочку, -  сеть.
Вольфгер прекрасно знал, что от оружия и заклятий ученица, скорее всего, увернется. Но не мог не дать своему творению возможность подставиться, сдаться и завершить битву малой кровью, до того, как ей придется причинить вред.

оос: лучшие грани характера ВВ: "Я там Диск кинул - ты подставься, это я так из милости даю тебе возможность сдаться"...

Пост родился из песни, и потому, хотя Мэтру и далек французский, обойтись без цитирования было нельзя.
______________________________________________________________________________________________________________

Comme j'ai mal
Je n'verrai plus comme j'ai mal
Je n'saurai plus comme j'ai mal
Je serai l'eau des nuages
Je te laisse parce que je t'aime
Je m'abîme d'être moi-meme
Avant que le vent nous seme
A tous vents, je prends un nouveau depart *

«Je prends un nouveau depart,»- кажется, так это сейчас называли потомки галлов и франков. «Я отправлюсь в новый путь,» - эти слова сказала ему Бенре в Праге, когда решила уходить. «Avant que le vent nous seme».
«Прежде, чем ветер рассеет нас по дорогам».
Прекрасно, ответил ей учитель. Прекрасно, пока на то будет воля моя…
И вот сейчас предел этой воли закончился. Терпения не хватало на все ее выходки! Довольно уже было прятаться друг от друга по дорогам, довольно бежать. Неужели неясно было, что ни в Каире, ни в Фивах, ни в самом Махенджо-Даро -  Бенерет было не дано обрести покой.
Уйти от себя – это слишком сложно для той, кто всегда хваталась за прошлое не в силах его отринуть. Весь этот дом был слепком с прошлого. Эти колонны с росписями, иероглифами, изображениями богов. Легкое узкое платье жрицы, которое женщина привыкла носить еще будучи человеком. Ее руки, окрашенные хной в дань ушедшим обычаям. Бенре жила ушедшими веками. Так о каком побеге от клана, прошлого, учителя могла идти речь?
Она снова бежала, на сей раз из дома, а Вольфгер не пытался ее останавить. Хочет – пусть бежит хоть в Нижнее Царство! Ночь только начиналась – Бенре могла успеть. Может, хоть в Фивах поймет, что от себя не уйти.
Мэтр оперся о колонну ладонью, заглушая магию. Гнев уходил, а вместе с ним уходили магические щиты, почти полностью. «Спираль Гиенны» была более не нужна.. В темноте дверного проема едва видна была фигура хрупкой женщины в красном одеянии. Бенре была готова покинуть свой дом из-за его прихода? Вот уж Вольфгер не думал, что его персона способна выгнать царевну за порог, словно он был не учитель ей, а сам глава Лудэр.
Плиты крыльца не пострадали от их драки. Некромант вышел наружу, остановился на ступенях. За стенами дома боги пролили ночь, словно молоко или деготь. Звонко трещали цикады. Египет не молчал, нет, древняя земля говорила на свои голоса. Ветры гуляли над песчаными дюнами, неторопливо нес свои воды священный Етер**, шумели камыши на его берегах, словно искали нового Моисея.
Молчала только женщина, за которой приехал некромант. Слишком гордая, чтобы говорить, но слишком вспыльчивая, чтобы сдержаться. Слишком ранимая, чтобы ей можно было причинить боль, но при этом излишне сильная и упрямая. Разве такое упрямство можно стерпеть? Разве во всем клане Смерти кто-то может переупрямить Вольфгера?
- Я не более глух, чем ты, Бенерет, - было сказано ей в спину, с порога. Сегодня была ночь обивания порогов – открывать ему не собирались. – И не более слеп.
«Je ressens ce qui nous sépare». «То, что нас разлучило». А не ты ли сама разлучила нас, Бенерет?
Целое – надвое.
Ученица была так близко, но так невероятно далеко. А старый бог терпеть не мог, когда что-то было ему недоступно - как она сейчас. Бенре всегда вынуждала учителя приходить к ней первым, будто это не она была в его власти, а он в ее. Может быть, это было неправильно, но Вольфгеру до этого «может быть» не было никакого дела.
Он сошел с крыльца, даже не пытаясь плести магию. Босым прошел по садовым дорожкам, чтобы остановиться за спиной египтянки, совсем близко. Магия всколыхнулась лишь на миг, заключая их обоих в единый щит. А руки Мэтра легли на талию ученицы, бережно обхватили скрытое тканью тело. Не спрашивая разрешения, прижали ее спиной к его груди. Ладони накрыли ее руки, лишая свободы и права страдать в одиночестве. Разделенное надвое снова должно было стать целым.. Так хотел старый бог, так шептал Етер, так просили цикады. И Вольфгеру показалось, что спящий Та-Кемет будто вздохнул наконец, расслабился, избавляясь от страшного сна.
Воплощение древней страны фараонов, воплощение духа, гордости и глупости мудрых, ушедших в небытие египтян - было в его руках. Все ушло, стерлось под шагами завоевателей, все закончилось, покоилось под пирамидами или в подземельях Святого Витта. Только эта женщина оставалась. Все еще называла его прежним именем. Молилась забытым богам. Помнила и «Тесты Пирамид», и «Гимн Солнцу», и «Энума Элиш».Оспаривала Ригведу во всем, что касалось сотворения мира, и была уверена, что во всем права.
Да, Бенерет вечно думала, что права. Вечно считала, что знает лучше всех. Но ни один аккадский бог не знал, как она нужна была Вольфгеру именно такой. Упрямой. Недовольной. Своевольной.
Зарывшись носом в ее волосы, обхватив ученицу руками и магией щитов, вдыхая запахи сандала, благовоний и засохшего сада.. Самое время, пожалуй, чтобы сказать.
- Ты моя, птенец. Моя и моей будешь, - прозвучало очень тихо, в темные волосы Кадаверциан. Так, чтобы слышала только она. – И моей остаешься, где бы ты ни была. Мы связаны слишком сильно, чтобы ты смогла разорвать эти путы. Ты нужна мне, как никто другой.. Зачем ты бежишь от меня, Бенре? Ведь ты сама страдаешь от этого.
Тише, тише звучала речь. Успокаивающе оплетала магия две застывшие фигуры. 
Цикады за щитами были совсем не слышны, Та-Кемет уснул окончательно. И только священный Етер все также вслушивался в слова, рожденные в полуночи, да шуршали камыши, выискивая нового Мусу***.

* Песня переводу поддается плохо, так как потеряет свое очарование. В общем виде смысл таков: «О, Аруру, я теряю рассудок и сам этого не замечаю. Я оставляю тебя прежде, чем нас рассеют ветры по дорогам, и отправляюсь в новый путь». Стилизация, конечно, на совести переводчика)
** Древнеегипетское название Нила.
*** Муса – исламский пророк, соответствует Моисею.